Белоснежка [litres] - Канаэ Минато

«Такочка, приятно познакомиться», – вот что она сказала!

Услышав это, Диана густо покраснела и опустила голову.

«Я смотрю, ты не только по имени, но и в другом смысле тоже Тако! Красная, как осьминог!»

Довольная собой, учительница закивала головой. Глядя на нее, мне захотелось плакать даже больше, чем когда смеялись надо мной.

«Ничего не поделаешь…» – с горечью прошептала я про себя.

Я попала в такое положение из-за матери, которая назвала меня Мики, а Диана – из-за дедушки, который, говорят, неправильно записал ее имя в мэрии.

Нам остается только держаться вместе и быть сильными.

Впрочем, это было не так уж и тяжело. Может быть, даже наоборот – то время было самым счастливым. Потому что я верила: для меня самый важный человек – это Диана, а для нее – это я.

Хоть мы и проводили время вместе, нельзя сказать, что мы мы были по-настоящему близки. Мы вместе коротали время – рисовали картинки или читали комиксы у меня или у нее дома.

Воспоминания о времени, проведенном вдвоем, имеют вкус лимонада[55]. Диана была из фермерской семьи, в их хозяйстве выращивали лимоны, и ее бабушка часто делала нам лимонад. Диана считала его «напитком бедняков» и не любила, а мне лимонад нравился больше, чем всякие сидры, колы и прочие напитки с пошлыми названиями, – он мне казался более девичьим напитком.

Да, совсем как в мире «Рыжей Энн»!

В доме Дианы было полное собрание мировой детской литературы. Хотя она не очень-то любила книги, это был подарок дедушки по поводу ее поступления в школу. Того самого дедушки, из-за которого Диану стали дразнить в школе. Впрочем, нам обеим он очень нравился.

В кармане куртки для полевых работ у него всегда была банка с нашими любимыми леденцами. Увидит, как мы играем вместе, подойдет и протянет банку: «Леденцов хотите?» Я любила красные, с клубничным вкусом, Диана – желтые, со вкусом ананаса.

И Диана, и дедушка разрешали мне брать домой их роскошные книги, и я брала их по порядку, начиная с первого тома.

«Длинноногий дядюшка», «Маленькая принцесса», «Приключения Тома Сойера» – меня охватывало радостное возбуждение, когда я читала эти книги, но больше всего мне понравилась «Рыжая Энн». Мне казалось, что место, где происходит действие, чем-то похоже на наш район Нагасава, и мы с Дианой стали ходить по округе и давать разным местам имена. Лимонная улочка, гора Спящего Божества, улица Проголодавшихся…

И наконец мы решили называть друг друга Энн и Диана.

Думаю, из всех книг я полюбила «Рыжую Энн» больше других потому, что видела в Энн саму себя – не очень красивую девочку с богатым воображением. Я тоже очень любила фантазировать. Верила, что в мире действительно есть и боги, и феи, и что в трудную минуту на помощь обязательно придет магия.

Я полагала, что все девочки верят в это. Доказательством тому был журнал «Волшебная фея» – мне его покупали каждый месяц, в нем было полно рассказов девочек со всей страны о встречах с феями и применении магии. И это был не журнал какого-то нишевого издательства, который нужно было заказывать через интернет. Он продавался на самой видной полке в единственном книжном магазине в районе Нагасава, рядом с комиксами для мальчиков и девочек – то есть это был весьма популярный журнал.

Когда Диана заявила, что хочет умереть, для меня это стало настоящим шоком.

Я должна была ее спасти, чего бы мне это ни стоило. Я открыла журнал, словно искала спасения у Бога, и стала искать похожие случаи и заклинания, которые могут помочь. Сейчас понимаю, насколько глупо это было. Но я ведь училась в начальной школе и была готова пойти на все ради близкой подруги. А Диана…

Теперь она заявляет, что я ее заставила помогать мне.

В еженедельнике пишут так, словно в школе надо мной издевались, а я затаила злобу на одноклассников. Да, из-за госпожи Хигасиямы мальчишки дразнили меня «принцессой-страшилкой»[56], но я ведь молча терпела.

Да и по поводу магии: разве одна я была помешана на теме магии? Может, Диане просто нужны были добрые слова? Или она до сих пор переживает из-за этого пожара и хочет переложить всю вину на меня?

Знаю только одно: вместе с тем огнем сгорела и наша дружба.

В районе Нагасава не осталось никого, кто был бы моим союзником.

Тетка Аканэ сказала, что я навела порчу на любовницу отца. Что ж, формулировка вполне в ее духе. Ее слова в журнале – ровно то, чего и следовало ожидать. Когда читаю такое, даже начинаю испытывать к ней легкую симпатию – пожалуй, только она одна и не лицемерит.

О том, что отец изменял матери с женщиной из бара, я помню весьма смутно. В большей степени, чем сама измена, мне запомнилось то, что я почти каждую ночь лежала в постели и слушала, как мать со слезами кричит на отца. Но, может, оттого, что мать не произносила слов «я уйду» или «разведемся», я не осознавала, что ситуация в семье такая уж плохая.

Хотя Диане я, возможно, рассказывала об этом как о чем-то ужасном.

Наверное, я преподнесла это таким образом потому, что видела, как Диана страдает из-за гадостей одноклассников, переросших в настоящую травлю. И как лучшая подруга, хотела успокоить ее, показав, что и у меня есть похожие проблемы.

Вообще-то, я эту женщину из бара и не видела-то ни разу. И тем не менее родители заявляют, что я убила Норико Мики, потому что, дескать, она была похожа на ту женщину, – большего абсурда трудно даже представить! Ненависть к женщине из бара испытывала не я, а моя мать. Эта история с изменой отца приключилась почти пятнадцать лет назад, ходил он к той женщине всего полгода, а мать его до сих пор не простила.

Чего она хотела добиться, приписывая эту ненависть мне и рассказывая об этом другим людям?

Ей, что, было приятно видеть, как отец стоит на коленях? Она довольна, что он наконец признал свою вину? Но ведь отец извинялся за другое – за то, что его дочь убила человека.

Разве родители не должны до последнего защищать свою дочь, говорить «наш ребенок ничего такого не делал»? Не должны защищать, даже если дочь прямо у них на глазах совершила убийство?

Наверное, в одном я поступила правильно: после того, как